Кобрин-информ

Понедельник, Окт 23rd

Последнее обновлениеВс, 22 Окт 2017 6am

Княгиня Ольга Романовна — великая женщина древнего времени

Князь Михаил Черниговский у хана Батыя
Королева Кунгута (Кунегунда) и Завиша из Фалькенштайна
Князь Василько Романович
Князь Михаил Черниговский

Как это обычно случается, к важному выводу, который ранее не осознавал, приходишь неожиданно. Несмотря на то что этот факт лежит на поверхности, только сейчас стало понятно, что история города Кобрина в отличие от других древних городов Беларуси больше связана с женщинами, а не мужчинами.

Княгиня Ольга Романовна, кобринские княгини Ульяна, Анна, Феодора, королева Бона, Анна Ягелонка, Констанция (Анна) Австриячка. Даже находясь в тени мужей, братьев и сыновей, они оказали огромное влияние на исторические процессы в Кобрине. Начнем с княгини Ольги Романовны – с ее именем связано первое упоминание о Кобрине.

СЛОВО О СЕМЬЕ

Как пишет 80-летний краевед из Каменца Георгий Мусевич жизненный подвиг жены Владимиро-Волынского князя Владимира Васильковича до наших дней оставался в тени. Между тем Ольга Романовна образованная, незаурядная женщина, которая была не только достойной женой, но и соратницей мужа. Да и могло ли быть иначе, ведь Ольга внучка святого-книжника князя Михаила Черниговского, который в 1246 году принял мученическую смерть, отказавшись кланяться языческим идолам в ставке Батыя.

Князь Михаил дал своим детям самое лучшее образование. Дочь его Феодулия тоже стала святой (в монашестве ее звали Евфросинья Суздальская). Князь Василько Ростовский, муж второй дочери князя Михаила Марии, в битве на реке Сыти в 1228 г. своей отвагой вызвал восхищение даже у татар. Батый приказал взять его живым и предложил Васильке служить хану. Василько наотрез отказался, и его убили.

По утверждению историка Н.Пушкаревой, «в скором времени» при участии Марии было составлено житие Михаила Черниговского. Житие было не единственным литературным произведением княгини Марии. Когда центр летописания, назовем его восточно-русским, переместился в сохранившийся Ростов, там оно велось под непосредственным руководством ростовской княгини. Более того, она имела прямое отношение к ростовским Сводам, о чем свидетельствуют настойчивые упоминания в летописях ее имени и подробное описание похода на Калку, в котором принимал участие ее муж. Несомненно, что под влиянием Марии имя отца в летописи стало символом мужества. Фрагмент Ростовской летописи академик Дмитрий Лихачев назвал «Летописанием Марьи Ростовской».

Интерес и приверженность к книге и книжности перешел и к другим потомкам святого князя Михаила. Его внучка Кунгута Ростиславовна (ок.1245 – 9.09.1285, жена чешского короля Пшемыслава II) была одной из первых поэтесс Чехии. Как пишет Г.Мусевич: «Книжность в брянском ответвлении рода пользовалась уважением и почетом, по крайней мере, церковная. Сын князя Михаила Роман Брянский должен был иметь образование не хуже сестер Феодулии и Марии. С «чтением книжным» сформировалось решение уже Романового сына княжича Олега передать княжеский стол младшему брату и принять монашеский постриг. Он также был впоследствии канонизирован. Однако ближе всего оказалась связана с древнерусской… книжностью дочь Романа Михайловича и внучка Михаила Черниговского Ольга».

ЗАМУЖЕСТВО ОЛЬГИ

В июле 1263 года Ольгу Романовну отдали замуж за Волынского, еще тогда, княжича Владимира Васильковича. Первое появление Ольги Романовны в летописи – именно в скрупулезном описании этой брачной церемонии в Брянске. Да и потом ее отец Роман Михайлович Брянский упоминается в летописи значительно чаще, чем того требовало его реальное влияние на волынские дела. А, начиная с 1261 года, в летописи начисто исчезает уважительное отношение к дяде Владимира Васильковича князю Даниилу Галицкому, который был более удачным в соперничестве с дедом Ольги князем Михаилом Черниговским.

НОВЫЕ РОДСТВЕННИКИ

До этого волынские летописцы, наверное, по требованию князя Василько создавали идеальный образ его старшего брата и соратника князя Даниила Галицкого, собиравшего галицко-волынские земли в одно государство. Василько, будучи сам отважным воином и мудрым дипломатом, тем не менее, благородно «ушел в тень». Такой же образ рыцаря без недостатков продолжали бы выводить и приближенные к Владимиру Васильковичу книжники. Новый же автор летописи с 1263 года с легкостью и непосредственностью свежего человека разрушает устоявшиеся авторитеты, покончив с избыточным восхвалением Даниила и унижением Василька. Во многих местах текста приложение «и его брат Василько» появляется после любого упоминания князя Даниила со столь упрямой регулярностью, что создает впечатление предумышленной поздней дописки. Несколько раз ненавязчиво, но иронично автор акцентирует внимание на дефиците у Даниила Романовича как дипломатических способностей, так и ... личного мужества. Чего стоит хотя бы описание его поведения во время вторжения на Волынь темника Бурундая! Создается впечатление, что на пергаментных страницах состоялся посмертный реванш книжников черниговской школы за прижизненные поражения своего покойного князя. Более того, неприязнь к Даниилу переносится и на его потомков - Льва и Юрия. Но отступает перед восхищением жизнью и мудростью их кузена, обладателя Волыни Владимира Васильковича.

ПОВЕСТЬ О ВЛАДИМИРЕ ВАСИЛЬКОВИЧЕ…

Владимир Василькович (в крещении Иоанн) начал княжить после смерти своего отца Васильки. Основной исторический источник, рассказывающий о времени княжения Владимира Васильковича (1270 – 1288 гг.), – это часть «Галицко-Волынской летописи», которая получила название «Повесть о Владимире Васильковиче». В научных кругах ведутся споры, кто автор повести.

Автор «Повести о Владимире Васильковиче» являл обширную осведомленность в теории и практике книжности и необъяснимую близость к князю: «Сий же Благоверный князь Владимир возрастомъ бе высокъ, плечима великъ, лицемъ красенъ, волосы имея желты кудрявы… Речь же бяшеть въ немъ толкова и устна исподняя дебела, глаголаша он ясно отъ книгъ, зане бысть философъ великъ.., кротокъ, смиренъ, незлобливъ, правдивъ, не мьздоимецъ, не лживъ, татьбу ненавидяше, питья же не пи отъ возраста своего, любовь же имяше ко всимъ паче же и ко братьи своей, во хрестьномъ же целованьи стояше со всею правдою, истиною нелицемерною; страха же Божия наполненъ». Избыточность собственных чувств, которая прорывается через кованые решетки канона средневековой эпитафии (чего стоит только «руки были красивые и ноги»), не имеет аналогов в древнерусском летописании. Ближайшая прямая аналогия - панегирик князю Васильку Ростовскому, созданный, как мы помним, родной теткой Ольги Романовны.

Новое свидетельство находим в приписках к «Кормчей книге» 1286 года, известных по копиям более поздних столетий. В Арадском списке «Кормчей» читаем приписку: «В лето 1286 списан был этот монаканон. (правильно - «номоканон ». - Ю.Б.) Списан боголюбивым князем Владимирским, сыном Васильковым, внуком Романовым и боголюбивой княгиней его Ольгой Романовной. Аминь, говоря, конец. Богу нашему слава на веки вечные. Аминь. Пишем мы эти книги, а господин наш поехал в Ногай, а госпожа осталась во Владимире». В Харьковском списке почти аналогичный текст сопровождается следующим пояснением: «Так как из-за недуга измучилась очень. Из-за этого нельзя было ей сопровождать его». Это был настолько исключительный случай, что волынский летописец подчеркнул и выделил этот эпизод, сделав пояснение к нему.

Следует сказать, что князь Владимир собственноручно переписал, как в летописи сказано, «сам списав», такие книги как «Житие Дмитрия Солунского» и «Паренесис» Ефрема Сирина, Евангелие, Апостол, а также множество другой духовной литературы.

Нам известно, что Владимир Василькович дарил богослужебные книги в церкви, в том числе и в первую Каменецкую Свято-Благовещенскую церковь, в монастыри, епархии. Поэтому не случайно он подарил одно из самых ценных евангелий (окованное серебром и жемчугом, а в середине – с образом Спаса на финифти), переписанное в его скриптории, в Черниговскую епархию, в знак благодарности за воспитание его супруги.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Материал предоставлен
Юрием Борисюком